Бывший директор-распорядитель Международного валютного фонда Мишель Камдессю, говоря о финансовом кризисе, поразившем Мексику в 1994 — 1995 годов, назвал его «Первым кризисом XXI столетия». Летом 1995 года большая семерка индустриальных стран на очередном саммите среди других проблем обсуждала вопрос о кризисах мексиканского типа и способах их предотвращения. Подтверждение этих опасений не заставило себя ждать. Кризис в странах Восточной и Юго-Восточной Азии в 1997-1998 годов имел многие схожие черты. Осенью 1998 года в орбиту подобного кризиса оказалась втянута крупнейшая страна Латинской Америки — Бразилия. И наконец: хотя Россия имеет особенный кризис, многие его компоненты напоминают как мексиканский, так и бразильский вариант.
 

Общие черты кризисов 90-х

За отправной момент можно взять модное в те годы слово «глобализация«. Капиталу всегда свойственно искать по всему миру самые выгодные сферы притяжения. Но никогда еще для этого не было таких возможностей, которые появились в начале 90-х, — возможностей политических, экономических, технических, информационных. Закрытыми для иностранного капитала и по сей день остаются лишь островки вроде Северной Кореи. Страны, которые хотят жить по правилам современного мира и пользоваться его преимуществами, вводят полную или хотя бы значительную свободу движения капитала, для ввоза и репатриации (возвращения в свою страну) иностранного капитала, перевода домой прибылей и процентов. В то же время на мировую арену выходят страны второго мира и третьего мира, их банки и фирмы не стремятся соблюдать жесткую финансовую дисциплину. Конечно, и в развитых странах немало проблем, но там стабильность финансов является приоритетом. В бывших социалистических и новых индустриальных странах положение иное.

Такое сочетание и создало ту гремучую смесь, которая с середины 90-х взрывалась в разных странах и легла в основу мирового экономического кризиса последних лет. Более или менее единообразно происходят следующие процессы. Государство плохо собирает налоги и расточительно расходует деньги, нередко в интересах продажных чиновников. Дефицит бюджета покрывается внутренними и внешними займами. Поскольку эти займы имеют высокую доходность для кредиторов и представляются «надежными», капитал, ждущий выгодного предложения, интегрируется в обязательства правительств. Фирмы, отчаянно борющиеся за место на мировом рынке, занимают в долг у банков и при малейших трудностях оказываются не в состоянии погасить его. Относительно слабые национальные банки, имея в активах эти не возвращаемые кредиты, сами черпают средства на мировом рынке капиталов — размещают свои обязательства и получают ссуды. Одновременно развивается валютный и банковский кризис. Банки, вынужденные платить по вкладам и другим видам ресурсов высокие проценты, повышают процентные ставки по своим ссудам. Для многих предприятий кредит теперь недоступен, что толкает их к банкротству.

На определенном этапе доверие оказывается подорванным, иностранные держатели государственных и других ценных бумаг продают их в массовом порядке, иностранные банки требуют возврата кредитов. Экономически это означает уход капитала из страны. Одновременно с капиталом «бегут» национальные фирмы, банки, физические лица покупают иностранные ценные бумаги, наращивают средства на счетах за границей. Как обычно бывает при кризисах, эти процессы лавинообразно нарастают, доходят до уровня паники. Уход и бегство капитала из страны означает резкое увеличение спроса на иностранную валюту, возникает тенденция к ее удорожанию, к понижению курса национальной валюты. Если центральный банк страны пытается удержать курс валюты, он должен продавать доллары или другую твердую валюту из своих резервов. Но при этом даже высокий уровень резервов оказывается недостаточным, если не сказать большего.

Что остается делать? Можно провести девальвацию — скажем, просто отпустить курс валюты в свободное плавание. Можно просить срочной кредитной поддержки у Международного валютного фонда (МВФ), у европейских правительств и американских банков. Можно сделать то и другое; обычно так и поступают. Если это невозможно или недостаточно, приостанавливаются выплаты по внешним долгам, иностранным держателям ценных бумаг и других средств отказывают в конверсии в твердую валюту, вводятся разного рода валютные ограничения. Но после этого трудно рассчитывать на высокий международный финансовый рейтинг, а вместе с тем на доступ к мировым ресурсам капитала. Этого страны стремятся избежать любой ценой.

Такие кризисы оставляют в руинах банковскую систему, что и произошло в России и в Индонезии. Одни финансовые учреждения закрываются, другие поглощаются более сильными национальными или иностранными банками, третьим пытается помочь государство путем вливания бюджетных денег. Практически все кризисные страны оказались перед лицом сложнейшей проблемы реструктуризации банковской системы.

МВФ пытается найти свое место в этой новой мировой ситуации. Однако Фонд — характерное порождение проблем, возникших еще в первой половине XX века. Он был рассчитан на менее масштабные и многосторонние кризисы, главным образом на преодоление временных трудностей в уравновешивании платежного баланса по текущим операциям, в котором определяющей статьей является внешняя торговля. В кризисах «мексиканского» типа дефицит внешней торговли и других статей текущего платежного баланса может играть свою роль, нередко значительную. Но главный их элемент — утрата доверия и связанный с этим отлив капиталов, который может откликнуться огромными по масштабам проблемами. Чтобы бороться с этим, МВФ вынужден увеличивать свои ресурсы и кредиты, что само по себе не просто. Кроме того, он настаивает на том, чтобы страны-заемщики принимали более глубокие радикальные меры, направленные не только на устранение внешнего дефицита, но и на финансовую стабилизацию в целом. Миссии Фонда, направляемые в страны, которые претендуют на его кредиты, становятся все более въедливыми, они жестко требуют от правительств экономии, дисциплины, строгости. МВФ передает деньги стран-кредиторов во главе с США странам-должникам. Фонду предоставление ресурсов кредиторам все более видится бросанием денег в бездонную бочку, а должникам предлагаемое Фондом лекарство кажется все более горьким. Таким образом, назревал кризис самого Международного валютного фонда.
 

Латиноамериканская модель финансовых кризисов

Начнем с того, что обширные страны с богатыми природными ресурсами, начиная с 1930-1940-х годов, пытаются избавиться от положения сырьевых придатков США и Западной Европы и, отгородившись от внешнего мира импортными пошлинами и другими барьерами, проводят индустриализацию. Некоторые результаты этой индустриализации могут вызвать зависть: к примеру, Бразилия, точнее, иностранные компании, осуществившие там инвестиционные проекты. Но некоторые черты опять-таки роднят большие страны Латинской Америки с Россией: в них также есть громоздкий и неэффективный государственный сектор, который тяжелым бременем ложится на бюджет и на банковскую систему.

Слабость финансов — хроническая беда Латинской Америки: налоги собираются плохо, уклонение от них носит массовый характер; значительный дефицит государственного бюджета — довольно обычное дело. Возможности использования внутренних сбережений для покрытия дефицита весьма ограничены. Поэтому в течение всего периода после Второй мировой войны почти вся Латинская Америки является своего рода заповедником большой инфляции. Бразилия, Мексика, Аргентина были крупными международными должниками, начиная с XIX века; в послевоенный период внешние долги стран Латинской Америки стали важнейшим элементом сложной системы международной задолженности. Кредиторами для них являются банки Северной Америки, Западной Европы и Японии, правительства ряда развитых стран, различные институциональные инвесторы, а также международные финансовые организации во главе с МВФ. По оценке на 1998 год, все три страны были в первой десятке мировых должников, причем по размерам долгов Бразилия занимала в этом списке первое место, Россия второе, Мексика третье, Аргентина седьмое.

В 1980-х годах военные режимы стали выходить из моды в Латинской Америке. Для Аргентины последним толчком послужила неудачная попытка отобрать у Англии Фолклендские (Мальвинские) острова в 1982 году. Мексика теснее остальных связала свою судьбу с Соединенными Штатами, став даже членом интеграционной группировки вместе с США и Канадой. Бразилия, кажется, просто устала от переворотов и хунт. В 1990-х годах, в духе времени, страны Латинской Америки стали на путь интеграции в мировую экономику, отказа от протекционизма, сокращения административных и увеличения рыночных элементов в экономике, приватизации и ликвидации раздутого государственного сектора.

Хотя это принесло ряд преимуществ, хронические пороки экономики не только не исчезли, но выявились с большей силой. Суровые ветры мирового рынка оказывались для них время от времени непосильным испытанием. В 1970-х годах Мексика, сделалась крупным экспортером нефти и в результате стала «почивать на лаврах». В 1980-х годах снижение мировых цен на нефть и повышение процентных платежей по внешнему долгу толкнули Мексику в кризис, который с трудом удалось преодолеть; в течение 1980-х годов валовой внутренний продукт Мексики в расчете на душу населения не только не вырос, а даже несколько снизился.

Для Аргентины это десятилетие было еще более неблагоприятным: с 1980-го по 1990 год душевой продукт снизился более чем на 20%. Страна, занимавшая по традиции одно из первых мест среди развивающихся стран по уровню жизни населения, откатилась в середину списка.
 

Мексиканский вариант кризиса и пути выхода из него 1994 — 1995 гг.

Пример мексиканского кризиса поучителен в двух главных отношениях.

Во-первых, состояние экономики и финансов страны не давало серьезных оснований ожидать вспышки кризиса. Ни международные финансовые организации, ни авторитетные аналитики, ни сами иностранные инвесторы не были готовы к кризису.

Во-вторых, кризис показал, что сравнительно умеренные политические потрясения могут в конкретных условиях хронически нестабильных стран иметь большое значение для подрыва финансовой устойчивости.

В 1988 — 1993 годах экономика Мексики развивалась успешно, а ее позиции в мире укреплялись. В итоге долгих усилий инфляцию удалось погасить до однозначных годовых цифр (меньше 10% в год), годовой прирост валового внутреннего продукта составлял в среднем 3%. Для иностранных инвестиций Мексика представлялась одной из самых приемлемых стран. Проводя приватизацию в стране и либерализацию внешнеэкономических связей, Мексика, казалось, твердо встала на путь здоровой интеграции в мировую экономику. Долгосрочный внешний долг был реструктурирован и не оказывал непосредственного давления на экономику. Важнейшим критерием этих успехов было вступление Мексики в Организацию экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), что означало серьезные претензии на переход в группу развитых стран.

Высший чиновник Банка Мексики (центрального банка), объясняя происхождение кризиса при таких внешне благоприятных условиях, говорил: «В своей основе кризис был результатом серии непредвиденных политических и криминальных событий…». Одно такое событие — мятеж бедных крестьян-индейцев, который показал, что за фасадом западной демократии и экономического прогресса скрывается «тыл» многомиллионного сельского населения, не пользующегося никакими благами цивилизации и в отчаянии готового взяться за оружие.

Второе событие — убийство кандидата от правящей партии на предстоящих президентских выборах, вскрывшее неустойчивость политической системы и угрозу возрождения традиционного терроризма и порождаемого им смятения. Дальнейшие события не подтвердили опасения политического краха и возврата страны к эпохе мятежей и восстаний. Но для иностранных инвесторов оказалось достаточно, чтобы такое опасение возникло, а рационально взвесить степень его реалистичности им было очень трудно. Однако независимые эксперты, не отрицая значения этих факторов, указывают на более близкие к экономике причины кризиса. На первом месте здесь цепь факторов, обычно имеющих место в странах этого типа.

Люди хотят больше и немедленно взять от экономического роста, в научной терминологии — обладают высокой склонностью к потреблению и, соответственно, большой склонностью к сбережению, что при свободе внешней торговли вызывает рост импорта. Вместе с тем подъем выражается в росте инвестиций, что расширяет импорт. В результате у Мексики образовалось внешнее отрицательное сальдо по текущим операциям в размере до 8-10% ВВП, которое покрывалось притоком иностранного капитала. Благополучие зависело от значительных и постоянных вливаний преимущественно в форме покупки иностранными инвесторами облигаций центрального правительства, штатов и крупных национальных фирм.

Как заметил один аналитик, Мексика и иностранные инвесторы стали жертвами своеобразной иллюзии. В стране, достигшей значительной политической и экономической стабильности, по инерции сохранялись высокие процентные ставки, в полтора раза и более превышавшие средний уровень развитых стран. Такое сочетание умеренного риска с повышенной доходностью толкало менеджеров, управляющих инвестиционными фондами всех типов, на пополнение портфеля мексиканскими ценными бумагами. У них были для этого тем более веские основания потому, что в 1994 году правительство, стремясь привлечь иностранный капитал, предоставило покупателям его новых облигаций долларовую гарантию: в случае девальвации национальной валюты (песо) они получили бы в погашение прежнюю сумму в долларах. Конечно, переход от эмиссии обычных облигаций в песо на эмиссию с долларовой гарантией мог бы послужить для инвесторов сигналом тревоги, но этого не случилось.

Мексиканское песо не было прикреплено к доллару, но и не находилось в свободном плавании. К его курсу применялась система «наклонного коридора«, весьма похожая на режим курса российского рубля до августа 1998 года. Здесь, возможно, была допущена аналогичная ошибка: снижение курса песо отставало от внутренней инфляции, в результате чего песо реально дорожало по отношению к доллару. Завышенный курс национальной валюты, как обычно, сдерживал мексиканский промышленный экспорт и стимулировал импорт. Ощущение рынка, что правительство и Банк Мексики не смогут удержать курс в пределах коридора, и вынуждены будут пойти на девальвацию, постепенно крепло. К октябрю 1994 года все эти факторы сложились воедино. Иностранный капитал стал уходить из мексиканских ценных бумаг; бегство капиталов (т.е. продажа бумаг инвесторами и конверсия выручки в доллары) превосходило размеры новых эмиссий, которые еще удавалось размещать благодаря долларовой оговорке. Валютные резервы страны с октября до середины декабря 1994 года сократились более чем вдвое.

Момент истины наступил в середине декабря 1994 года. Не имея других средств остановить истощение резервов и бегство капитала, правительство объявило 20 декабря 1994 года о повышении верхней планки долларового коридора на 13%. Это было воспринято рынком и инвесторами как сигнал бедствия. Только за один следующий день центральный банк был вынужден продать до 6 миллиардов долларов, чтобы удовлетворить спрос владельцев капитала, спасавших свои инвестиции в Мексике. Удержать новый курс песо оказалось невозможно, и к 26 декабря по сравнению с докризисным уровнем он упал на 36%. Попытка срочно разместить крупный заем провалилась. Хрупкая валютная стабильность рухнула. Естественно, первой мерой на этот случай, как обычно, стала отставка министра финансов: кто-то должен был ответить за кризис. Теперь задача состояла в том, чтобы остановить лавину кризиса и минимизировать его экономические и политические последствия.

Для этого, в первую очередь, требовалось восстановить доверие к стране, правительству, банкам, валюте. Самый верный путь к этому лежал через совместные и согласованные действия Мексики и международного сообщества. В свою очередь, это было возможно только при сохранении магистральной линии экономической политики, которую можно назвать либеральной.

Экономическая катастрофа в Мексике сильно затрагивала интересы Соединенных Штатов. Уже в начале января 1995 года был готов пакет гарантированной финансовой поддержки для Мексики в сумме 18 миллиардов долларов, из которых правительство США обещало 9 миллиардов и американские банки еще 3 миллиарда. Остальную сумму обещали другие страны и организации. Тем временем шли интенсивные переговоры с Международным валютным фондом. В итоге к концу февраля был сформирован самый большой в финансовой истории пакет международной помощи в виде гарантий и кредитом на сумму 52 миллиарда долларов. МВФ пошел на беспрецедентную акцию, предоставив кредит, в 7 раз превышающий квоту Мексики, тогда как обычное правило требует не переходить за трехкратный предел.

Смысл этой колоссальной суммы, которая многими считалась чрезмерной и, кстати, фактически не была полностью использована Мексикой, именно в том и заключался, чтобы показать всему финансовому миру, что страна не будет брошена на произвол судьбы, что ей не позволят утонуть. Условия этой финансовой помощи были традиционны: сокращение бюджетного дефицита, всемерное сдерживание инфляции, ограничение банковского кредита, продолжение процесса приватизации, сохранение конвертируемости национальной валюты. В итоге 1995 год стал трудным для Мексики. Реальный валовой внутренний продукт оказался более чем на 5% ниже, чем в 1994 году, примерно в такой же мере снизилась промышленная продукция. Заметно возросла безработица. Однако худшего не случилось. Инфляцию удалось удержать в умеренных рамках. Уже в конце 1995 года возобновился экономический рост, и период 1996 — 1997 годов оказался для Мексики вполне благоприятным.

Так называемый «эффект текилы«, т.е. финансовый удар по соседним странам, имел место, но не породил масштабного кризиса ни в одной из крупных стран Латинской Америки. Самые заметные трудности испытала Аргентина, где мексиканский кризис вызвал обвал на бирже и натиск вкладчиков на банки. Произошла «расчистка» банковской системы от слабых банков, в итоге чего до 40% операций оказалось в руках крупных иностранных банков, которым население обычно доверяет гораздо больше, чем местным…
 

Особенности кризиса в Бразилии 1998 — 1999 гг.

В мире не просто найти страну с таким потенциалом взрывчатого материала – разрыв между богатством и бедностью здесь один из самых больших в мире. После мирной ликвидации военно-диктаторского режима в конце 1980-х годов Бразилия, по своему государственному устройству представляющая собой федерацию, встала на путь либерально-демократического (по стандартам Латинской Америки) развития. Однако инфляция, измерявшаяся сотнями и даже тысячами процентов в год, оставалась главным препятствием для нормализации экономической ситуации. В 1994 году по инициативе и под руководством министра Ф. Кардозо была проведена финансовая стабилизация, впервые за многие десятилетия увенчавшаяся успехом. Инфляция была сведена к уровню в несколько процентов в год, и притом эта шоковая терапия по-бразильски не остановила промышленный рост. Успехи произвели на народ такое впечатление, что вскоре Кардозо был избран президентом, а в 1998 году переизбран на второй срок.

Тем не менее, слабости бразильской экономики оставались очевидными для мирового финансового сообщества. Российский шок 17 августа 1998 года более всего отозвался в Латинской Америке, в первую очередь в Бразилии. Это произошло вовсе не по причине тесных экономических связей страны с Россией (эти связи не очень значительны), а потому, что на Бразилии сосредоточились недоверие и подозрительность финансистов, управляющих мировыми потоками капитала. Осенью 1998 года, когда в воронку кризиса оказались втянутыми до десятка стран среднего уровня развития и к тому же развивался банковский кризис в Японии, многим наблюдателям в мире представлялось, что эта серия региональных кризисов может вполне перерасти в мировой экономический кризис. События в Бразилии, казалось, подтверждали эти опасения.

При всех отличиях тропической Бразилии от холодной России проблемы наших стран имеют немало схожего: традиционное расточительство самовольных штатов, образующих федерацию; слабость банковской и кредитной системы со значительной долей неоплатных, не возвращаемых ссуд; зависимость от притока иностранных капиталов, по большей части краткосрочных.

Власти Бразилии в 90-х годах выбрали в качестве «якоря стабильности» курс национальной валюты (реала), поддерживая его в рамках установленного наклонного коридора, то есть, допуская медленное понижение, грубо соответствующее темпу инфляции. Курс реала постепенно полз вниз, но, как выяснилось, оставался завышенным; как обычно, это затрудняло экспорт, стимулировало импорт и создавало на рынках ощущение неизбежности девальвации.

Летом 1998 года, особенно после 17 августа, все эти слабости бразильской экономики и финансов вырвались наружу. Первым сигналом явилось падение показателей фондовой биржи, в июле и августе индексы упали примерно вдвое. Иностранный капитал, имевший форму бразильских облигаций, депозитов в банках и кредитов зарубежных банков бразильским заемщикам, обратился в паническое бегство из Бразилии. Как обычно, за ним последовал и национальный капитал. Чтобы поддержать курс реала, от которого все стремились как можно скорее избавиться, центральный банк выбросил за три месяца почти половину своих валютных резервов, составлявших к началу кризиса весьма внушительную величину около 70 миллиардов долларов.

Пытаясь остановить бегство капиталов, центральный банк поднял ставку рефинансирования выше 30% годовых. Рыночные ставки банков подскочили до 40 — 50%, что сделало банковские ссуды для большинства предприятий практически недоступными. Возникла характерная в последние годы для многих стран ситуация: защита стабильности валюты ценой экономического спада. Сильное эхо бразильского кризиса прокатилось по всей Латинской Америке в виде обесценивания акций, ухода иностранного капитала, девальваций валют.

Для Вашингтона финансовый крах Бразилии был столь же опасен, как крах Мексики несколькими годами ранее. Было решено действовать на опережение, не ожидая худшего. Уже в ноябре 1998 года Международный валютный фонд сформировал при участии правительства США и нескольких других кредиторов пакет помощи для Бразилии в размере 41,5 миллиарда долларов, из которых Фонд взял на себя 18,1 миллиарда. Эти деньги предполагалось выдавать траншами по мере выполнения страной согласованной с МВФ программы стабилизации. Расчет был также на то, что сам огромный размер кредитной поддержки укрепит доверие к бразильской экономике и валюте.

Бразилия согласовала с Фондом программу мер, направленных на оздоровление экономики: уменьшение бюджетного дефицита, улучшение сбора налогов, ограничение банковского кредита неэффективным предприятиям, сдерживание роста денежной массы, санация банков и других финансовых учреждений. Бразильское правительство обещало продолжить приватизацию государственного сектора, которая довольно успешно проводилась с начала 1990-х годов. Это стандартный набор требований, который иногда вызывает в странах-заемщиках резкую оппозицию. Но для правительства Кардозо этот курс был вполне органичен, и можно думать, что правительство не пыталось обмануть Фонд, принимая на себя обременительные обязательства. Скорее, это укрепляло его позиции в отношениях с парламентом и влиятельными губернаторами.

Однако «неотложная помощь» не спасла реал от девальвации и не предотвратила острую фазу кризиса. В январе 1999 года Бразилия была вынуждена отказаться от твердого (точнее, почти твердого) курса валюты и допустить рыночную девальвацию реала. Вместо предписанного финансовыми «докторами» понижения курса на 10-15 процентов, курс реала к доллару за несколько недель понизился примерно на 40 процентов. В марте 1999 года ситуация оказалась столь тревожной, что правительство в своем очередном меморандуме Фонду прогнозировало на этот год неблагоприятные показатели: падение ВВП на 3,5-4% и годовую инфляцию по индексу потребительских цен до 10% за первое полугодие и до 15-17% за год.

Отказавшись от «планового» курса национальной валюты и пустив его в плавание, правительство стало ориентироваться на другой ключевой показатель допустимый темп инфляции. Такая политика, характерная для многих стран, получила название «инфляционного таргетирования». Предполагается, что правительство в силах воздействовать, таким образом, на основные факторы, определяющие темп роста цен, чтобы удерживать его в заданных рамках. Насколько можно судить, в 1999 — 2000 годах Бразилии удалось это в значительной мере.

Главный успех послекризисного развития заключался в том, что удалось избежать возобновления большой инфляции. В сравнении с Россией и Индонезией, где инфляционная волна мощно поднялась после кризиса и девальвации, показатели роста цен в Бразилии выглядели относительно благополучно и не дотягивали до указанных выше прогнозов правительства. В отличие от азиатских стран экономический спад выразился не в падении производства (измеряемого по ВВП или индексу промышленной продукции), а лишь в стагнации этих показателей в 1998 — 1999 годах. К концу 1999 года уровень курсов акций вернулся в долларовом выражении к предкризисному уровню.

Эксперты спорят о причинах столь благополучного выхода Бразилии из финансового кризиса. Руководители МВФ и близкие к нему экономисты, естественно, указывают на то, что правительство мудро не поддалось давлению достаточно влиятельных сил, выступавших против жесткой финансовой политики, рекомендованной Фондом. Это укрепило доверие мирового сообщества к Бразилии и остановило бегство капитала.

Очевидно, в этом есть значительная доля истины. Вместе с тем несомненно, что важнейшее значение имело состояние всей мировой экономики, которая смогла преодолеть симптомы спада и в целом продолжала с 1999-2000 гг. расти достаточно высокими темпами. Бразилии помог также ряд особенностей ее экономики, помешавших углублению кризиса. Иностранные вложения в Бразилии преимущественно имеют форму прямых инвестиций. Этот капитал по своей природе более стабилен и независим от временных факторов, даже если они имеют такой характер и масштабы, как в Бразилии в 1998 -1999 годах. Поскольку среднесрочные и долгосрочные перспективы бразильской экономики считаются в принципе благоприятными, прямые иностранные инвестиции нарастали даже в эти кризисные годы. Банковская система Бразилии мало участвовала в кризисе. Банкротств крупных банков и панического изъятия вкладов отмечено не было. Разумеется, сам этот факт нуждается в объяснении, но здесь достаточно его только констатировать. Импорт Бразилии лишь в малой степени состоит из продовольствия, повышенные издержки которого при девальвации практически немедленно перекладываются на розничные цены, т.е. на потребителя. Это ослабило инфляционную волну и позволило растянуть эффект девальвации по времени.
 

Азиатская модель финансовых кризисов

На протяжении последних десятилетий Восточная и Юго-Восточная Азия оставалась регионом с самыми высокими темпами экономического роста. Япония давно уже является второй после США промышленной державой мира. «Азиатские тигры» — Тайвань, Южная Корея, Сингапур, Гонконг — превратились в лидеров современной индустрии и технического прогресса. Немалых достижений в экономике добились Индонезия, Таиланд, Филиппины, Малайзия. Наконец, в эру Дэн Сяопина и его преемников Китай занял достойное место среди ведущих промышленных держав.

Параллельно росту производства в этих странах шло формирование современных финансовых систем, интегрированных в глобальный финансовый рынок. По размерам оборота ценных бумаг азиатские рынки теперь мало уступают рынкам США и Западной Европы. Показатели фондовых бирж Токио и Гонконга не менее важны для мировой экономики, чем индексы бирж Нью-Йорка и Лондона. На эти рынки поступают не только внутренние сбережения, но и денежные капиталы из всех регионов мира. Крупные японские банки не уступают по размерам активов и операций американским. Банковские кредиты, используемые корейскими концернами, имена которых хорошо известны в России, измеряются десятками и даже сотнями миллиардов долларов. Вполне закономерно, что длительный бум создал характерные факторы финансового кризиса. Мексиканский кризис 1994-1995 годов породил среди руководителей финансовой политики и экспертов волну дискуссий на тему: может ли нечто подобное случиться в Азии? Ответ пришел раньше, чем полагали: начиная с середины 1997 года под ударом оказались экономики нескольких азиатских стран. Япония избежала полномерного кризиса, но ухудшение ситуации в этой крупнейшей стране региона сильно сказалось на других странах.

Азиатские страны быстро прошли экономический цикл, характерный для капитализма на протяжении почти двух столетий. Однако в конце XX века как бум, так и крах приобрели новые масштабы и формы. Эти новые формы, в частности, определяются тем, что азиатский регион имеет большие особенности, отличающие его от западного. По мнению многих экспертов, пытавшихся объяснить кризис, финансовая и банковская система стран региона не соответствовала тому уровню и темпам роста экономики, которых они достигли благодаря упорному труду, организации и порядку в этих обществах, а также благодаря выгодным для них внешним факторам.

Грубо говоря, это был кризис роста, связанный с отставанием финансовой инфраструктуры от экономики в целом. Для стран региона оказалось непосильным бремя глобализации. Включение в мировую систему с ее динамикой, прежде всего с колоссальными потоками капитала через границы стран и регионов, способными за короткое время подорвать ранее безупречный финансовый статус страны. Во второй половине 1997 года одна страна за другой попадали под пресс утраты доверия мировых финансовых рынков, международных кредиторов и акционеров. Возникали финансовые паники, в ходе которых иностранцы стремились вывести капиталы из попавшей в беду страны.

Характерные слова для этого финансового землетрясения нашел в 1998 году работающий в Гонконге эксперт по инвестициям: «Этот тотальный экономический крах и громадное уничтожение богатства, которые, вопреки всем прогнозам, произошли в Азии за последние шесть месяцев, превосходят все, что я видел». Он мыслит, естественно, в привычных для него категориях бумажного богатства — фиктивного капитала. Однако уничтожение бумажного богатства в условиях кризиса становится в высшей степени важнейшим фактором.
 

Экономическая катастрофа в Индонезии

В начале 1960-х годов Индонезия была отчаянно бедной и отсталой страной. Джакарта походила на большую деревню с несколькими зданиями европейской архитектуры, оставленными колонизаторами, одним построенным японцами современным отелем и стадионом. Через два года произошла неудачная попытка захвата власти руководством компартии, в результате которой сотни тысяч коммунистов и сочувствующих погибли в чудовищной резне.

Важную роль для развития страны сыграл Сухарто. Он железной рукой создал социально-политическую стабильность и условия для экономического роста. За 25-30 лет Индонезия преобразилась. «Зеленая революция» в основном обеспечила страну своим рисом и другими главными продуктами питания. Индонезия стала крупным производителем нефти, возникли многие отрасли промышленности. Страна была открыта для иностранного капитала, поток инвестиций хлынул в индонезийскую экономику. Средний темп прироста ВВП за тридцать лет до 1997 года составлял около 1% в год.

Так началось и протекало это «экономическое чудо«. Именно на фоне экономических достижений накапливались негативные факторы, которые в 1997-1998 гг. сделали Индонезию жертвой жестокого кризиса. В отличие от остальных кризисных стран Юго-Восточной Азии, где в основном сохранилась стабильность цен, в Индонезии произошел сильный всплеск инфляции, объяснявшийся значительным падением курса индонезийской рупии, а также «инфляционной традицией» в этой стране. За полгода кризиса официальный индекс потребительских цен вырос почти на 50%, а через год он был в два раза выше, чем до кризиса (особенно сильно подорожали продовольственные товары первой необходимости).

В перенаселенных индонезийских городах всегда имеется социальный горючий материал в виде безработных и полубезработных, полукриминальных и криминальных элементов. Повышение цен на продовольствие, сочетавшееся с одновременным ростом безработицы, вызвало вспышку. В начале января 1998 года, когда доллар в Джакарте подскочил до 11 тысяч рупий (до кризиса он колебался на уровне 2-3 тысячи), началась паническая скупка продуктов, образовались очереди и давки в магазинах. Ярость толпы обратилась против этнических китайцев, в руках которых с давних пор находилась значительная часть розничной торговли. Китайские погромы, подобные еврейским погромам в старой России, случались и раньше, но на этот раз они приняли такие масштабы, что власти оказались бессильны навести порядок.

Еще более грозная волна уличного насилия поднялась в мае 1998 года. Однако на этот раз возмущение толпы экономическими тяготами слилось с политическими волнениями, в которых проявилась копившаяся годами ненависть народа к репрессивному и погрязшему в коррупции режиму. После того как во время студенческой антиправительственной демонстрации было убито и ранено несколько человек, разгорелись настоящие уличные бои, в ходе которых, по официальным данным, только в Джакарте погибло около 1200 человек. Политический кризис принял необратимый характер; международные организации и иностранные посольства начали эвакуацию персонала. Из Индонезии бежали также тысячи семей состоятельных китайцев. Председатель парламента, лишь два месяца назад избравшего Сухарто президентом на седьмой срок, потребовал его отставки. Руководство вооруженных сил, на которое ранее президент неизменно опирался, заняло выжидательную позицию. Несколько тысяч студентов захватили здание парламента и три дня удерживали его. Парламент вместе с лидерами студенческого движения предъявил Сухарто ультиматум, добиваясь его немедленного ухода. После 32 лет диктаторского правления, 77-летний президент объявил о своей отставке. Режим, совсем недавно казавшийся несокрушимо прочным, рухнул в одночасье.

Пожертвовав престарелым вождем и спешно избавившись от членов его семьи и клана, занимавших высокие государственные посты, хунта сохранила власть в своих руках. Высшие военные руководители остались на прежних местах. Их лидер заявил, что бывшему президенту и его семье даются гарантии личной безопасности. Временный президент Хабиби, многолетний сотрудник и помощник Сухарто, срочно объявил, что в 1999 году будут проведены демократические выборы. Власти лихорадочно делали все возможное, чтобы успокоить МВФ и Всемирный банк, правительства западных стран и кредиторов Индонезии. Это им в какой-то мере удалось: политический кризис пошел на убыль; советники из МВФ, Азиатского банка развития, из США и Германии занялись приведением экономических дел в порядок, в июне 1998 года комитет банков-кредиторов согласился на рассрочку платежей по индонезийским долгам.

Крушение режима Сухарто открыло перед страной новые горизонты. Это было время энтузиазма и надежд. Парламентские выборы в июне 1999 года открыли дорогу на политическую арену новым общественным силам и людям. Новый многопартийный Парламент избрал в итоге долгих торгов и трудных компромиссов президентом А. Вахида — исламиста, известного своей упорной оппозицией режиму Сухарто. Политики разных направлений сошлись на нем как на любимце народа. Вице-президентом стала дочь национального героя и основателя Индонезийской республики Сукарно. Среди первых мер нового руководства было ограничение власти военной элиты, унаследованной от прежнего режима. Экономика Индонезии смогла использовать определенные преимущества, которые дали ей рост мировых цен на нефть и девальвация национальной валюты. После резкого спада в 1998 году возобновился рост, хотя он затянулся еще на несколько долгих лет.
 

Кризис в Японии и его последствия

В конце 1980-х годов у некоторых «прогнозистов» получалось, что Япония, которая долгое время развивалась значительно быстрее Америки, очень скоро превзойдет ее по размерам ВВП на душу населения, а в первом десятилетии XXI века и по общему объему валового внутреннего продукта и промышленной продукции. В 1990-х годах японский темп роста оказался более чем вдвое ниже американского, в 1998 году он был и вовсе отрицательным, в 1999 – 2000 гг. — почти что нулевым. Японский спад сложился под действием многих факторов — от «заражения азиатской болезнью» до структурных слабостей японской экономики, но, по мнению большинства аналитиков, важнейшую роль сыграли выдвинувшиеся на передний план органические пороки финансовой системы.

В несколько сенсационной книге, ставящей своей целью разрушить миф о вечном японском чуде, профессор Д. Хейес (европеец, живущий и работающий в Японии), пишет: «В самом сердце японской финансовой системы есть какая-то внутренняя гниль. Смотрим ли мы на японскую финансовую систему в микроплане или в макроплане, мы видим повсюду одну и ту же картину: мошенничество, семейственность, полную некомпетентность». В резюме книги на обложке можно также прочитать: «Япония допустила масштабное проникновение организованной преступности в свои финансовые институты».

Возможно, автор немного преувеличивает японские пороки. Но он обильно аргументирует свой главный тезис, который состоит в следующем. Создав после Второй мировой войны чрезвычайно эффективную промышленность, ориентированную на экспорт, и заняв достойное место на мировом рынке, Япония сохранила плохо регулируемую и уязвимую финансовую систему. До поры до времени это было скрыто и затмевалось экономическими успехами. Но в 1980-х годах в Японии развился спекулятивный бум с непомерным разбуханием банковского кредита, фондового рынка и операций с недвижимостью. В 1990-х годах наступила расплата и за этот бум, и за органическую слабость финансовой системы. К этому диагнозу стоит прислушаться и присмотреться.

С 1979-го по 1989 годы индекс курса японских акций в долларовом выражении поднялся почти в 10 раз. Во всей истории фондовых рынков трудно найти пример подобного роста фиктивного капитала. Курсы акций повышались во всем мире, но далеко не таким темпом: в США и в Западной Европе они выросли за этот период в среднем в 3 раза. Во многих японских компаниях показатель цена/прибыль превысил 100, тогда как нормальный его уровень обычно составляет 15-20. Он исчисляется как отношение курса акции к чистой прибыли в расчете на акцию. Высокий уровень означает, что курс акций оторвался от реальной прибыльности компании и содержит большую и опасную спекулятивную составляющую.

Происходил головокружительный рост цен на недвижимость. На пике бума один квадратный метр земли в престижном районе Токио стоил до 350 тысяч долларов. Площадь, покрытая купюрой в 100 долларов, стоила дороже этого номинала. Квартиру средних размеров (с двумя спальнями) можно было купить лишь за один-полтора миллиона долларов. Этот бум был возможен лишь благодаря огромному потоку кредитов от банков и других финансовых учреждений. Сфера торговли недвижимостью оказалась золотым дном для якудзы. Интересы финансовых кругов тесно переплетались с интересами якудзы, которая брала на себя «зачистку» продаваемых участков земли и строений от служивших помехой мелких собственников и арендаторов.

Когда в начале 1990-х годов биржевой и земельный бум внезапно оборвался, японские банки оказались держателями колоссальных безнадежных активов — кредитов, выданных под обеспечение недвижимостью и ценными бумагами, а часто без всякого обеспечения. В 1997-1998 гг. курсы японских акций оказались в 2,5 раза ниже, чем на пике. Городская недвижимость обесценилась еще больше — во многих случаях на 70-80%. В этих условиях должники оказались не в состоянии погашать ссуды. Затяжной банковский кризис стал важнейшей чертой японской экономики.

Первыми банкротами оказались специальные банки жилищного кредита (дзюсены), чья сумма безнадежных кредитов официально оценивалась в 7 триллионов иен (примерно 70 миллиардов долларов по среднему курсу того времени). Убытки дзюсенов в большой мере легли на коммерческие банки, которые их финансировали и контролировали. В конце 1994 года были закрыты два крупных банка, и скоро под ударом оказался один из крупнейших банков страны — Банк долгосрочного кредита. В течение нескольких лет правительство пыталось организовать слияние тонущего гиганта с другими банками, но было вынуждено взять на себя его обязательства.

Кризис в азиатских странах, которые во многом копировали японскую модель развития, ориентированную на интенсивную экспортную экспансию, нанес новый сильный удар по финансовой системе Японии. Осенью 1997 года мировое финансовое сообщество загудело как потревоженный улей при известиях о банкротстве третьей по размерам фондовой фирмы «Ямаичи секьюритиз». Давая 3 декабря 1997 года это срочное сообщение, Би-Би-Си снабдило его «шапкой», где говорилось, что «новость… встречена падением курсов акций по всему миру и опасениями, что потрясение японской экономики может толкнуть в спад весь мир». Японские фондовые фирмы подобны американским инвестиционным банкам и занимаются эмиссией ценных бумаг, торговлей ими, управлением капиталами. Их операции осуществляются в мировом масштабе и не уступают американским и европейским конкурентам. В 1990-х годах крупнейшие из них оказались вовлеченными в скандалы, связанные с выплатой отступных мафии, подкупом чиновников и т.п.

В целом же этот кризис затронул Японию по нескольким направлениям. Во-первых, кризисные страны сократили импорт японских товаров, что усилило трудности многих японских фирм. Во-вторых, среди безнадежных кредитов японских банков было много долгов этих стран. В-третьих, многие прямые инвестиции японских фирм в регионе оказались убыточными. Все это внесло свой вклад в углубление японского спада в 1998-1999 гг. Другое дело, что не оправдались опасения перерастания азиатского кризиса и японского спада в мировую рецессию или даже депрессию. Можно сказать, миру тогда еще раз повезло.

Впервые за весь послевоенный период безработица стала серьезной проблемой для Японии. В конце 1999 года доля безработных в рабочей силе составила 4,7%, а для Японии это очень высокий показатель. Хуже того, по авторитетным подсчетам, избавление компаний от заведомо избыточной рабочей силы подняло бы его до 8%, а может быть, и выше. Известная система «пожизненного найма», которая долгие годы отличала японские фирмы и считалась социально благотворной, в 1990-х годах оказалась непосильной для многих фирм и стала отмирать. В конце десятилетия этот процесс заметно усилился. Для Японии это социальный и моральный сдвиг большого значения.

В целом 1990-е годы оказались для Японии временем отрезвления после «головокружения от успехов», не без оснований охватившего в 1960-1980-х годах японское общество, бизнесменов, банкиров, политиков. К концу десятилетия необходимость реформ, которые могли бы закрепить экономические достижения страны на будущее, стала все более осознаваться правящими кругами. Характерно, что на переднем плане этих реформ оказалась финансовая система. Богатая Япония в силах вложить в эти реформы большие деньги, для нас просто невообразимые.

В 1998 году потолок расходования государственных средств на реструктуризацию финансовых институтов был установлен в 60 триллионов иен, что равно примерно 500-600 миллиардов долларов (в зависимости от принятого курса пересчета). Из этой суммы 25 триллионов выделено на пополнение капитала слабых, неплатежеспособных банков, 18 триллионов — на затраты по национализации и ликвидации банков-банкротов и 17 триллионов — на полную гарантию для вкладчиков обанкротившихся банков. Хотя в ряде случаев отмечался уход вкладов из попавших в трудное положение финансовых институтов, до отказа в возврате вкладов нигде дело не доходило. Деньги вкладываются государством через его специализированные органы главным образом путем покупки у банков (со скидкой) их не возвращаемых кредитов и приобретения акций банков. Эти и другие активы, которые попадают в руки государства, предполагается постепенно реализовывать на рынке и из этих денег покрывать миллиардные затраты.

Речь не идет о создании большого постоянного государственного сектора в банковской системе. Уже в конце 1999 года была в принципе согласована продажа национализированного Банка долгосрочного кредита американским инвесторам. Суть реформы финансовой системы заключается в ее подгонке под западную. В реальном внедрении более эффективных англо-американских стандартов и принципов, способов ведения бизнеса. В той мере, в какой западная система означает свободу финансового рынка, обеспечение здоровой конкуренции, ответственное поведение финансовых институтов, реформа содержит элемент уменьшения прямого вмешательства государства. Но одновременно вводятся принятые в США и других странах более жесткие нормы контроля над достаточностью капитала банков, их ликвидностью, обеспеченностью кредитов.

Многовековая традиция самоизоляции Японии проявлялась в финансовой сфере в том, что японский рынок был практически закрыт для иностранных банков и других финансовых институтов. Тогда как будто был взят курс на ликвидацию этой закрытости, от чего ожидали свежего ветра конкуренции и повышения эффективности. Множились сообщения о том, что японские банки активно избавляются от нерентабельных линий деятельности, закрывают не дающие достаточной прибыли филиалы, увольняют избыточную рабочую силу. Эти меры особенно усиленно проводятся при слияниях банков, что в те годы приобрело значительные масштабы.

По законам экономики кризисы периодически повторяются, начинаясь и заканчиваясь в свое время. Поэтому инвестору их не избежать. Мы всегда будем сталкиваться с ними.

Экономический цикл — периодически повторяющиеся на протяжении ряда лет подъемы и спады в экономике. Цикл представляет собой интервал времени в развитии мировой экономики, в течение которого происходит увеличение объема производства товаров и услуг, а затем сокращение, спад, депрессия, оживление и, наконец, снова его рост. На данном графике крайние точки развития рыночной экономики характеризуют экономический бум и кризис.

Подъем экономики начинается с фазы оживления, восстановления деловой активности в форме заключения новых экономических договоров, постепенного и очень слабого увеличения спроса на рабочую силу, следовательно, сокращения безработицы, роста потребительского спроса.

Затем начинается чистый рост, который характеризует постоянное, нарастающее увеличение объема производства товаров и услуг, высшая точка этого подъема характеризуется как бум. В это время в экономике наблюдается полная занятость, а производство работает на полную мощность. Реальный объём производства достигает в этой точке своего максимума. Цены, как правило, повышаются, а рост деловой активности, достигнув полной занятости ресурсов, прекращается и замирает.

Рецессия (сокращение) – состояние экономики, когда валовой национальный продукт при неуклонном снижении становится меньше, что свидетельствует о спаде производства или замедлении темпов его развития.

Кризис экономики характеризуется резким спадом производства, который начинается с постепенного сужения, сокращения деловой активности. Кризис отличается от нарушения равновесия между спросом и предложением на какой-то определенный товар или в отдельной отрасли хозяйства тем, что он возникает как всеобщее перепроизводство, сопровождаемое стремительным падением цен, банкротством банков, остановкой предприятий (фирм), ростом безработицы и т.д. Постепенное сокращение деловой активности, замедление темпов роста в экономической литературе называется рецессией. Более высокие темпы сокращения экономической активности характеризуют спад экономики. Низшая точка этого спада есть кризис.

Объясняя причины циклического развития и кризисов, экономисты выделяют два главных обстоятельства:

Первое – связано с функцией денег как средства обращения. Несовпадение купли-продажи по месту и времени может создать предпосылки для разрыва многих звеньев в цепи продаж и покупок. Второе – связано с функцией денег как средства платежа. Производитель не имеет гарантий, что к моменту платежа покупатель его продукции окажется платежеспособным. Неплатеж по одним обязательствам может вызвать цепную реакцию, которая приведет к расстройству системы обращения и, в конечном счете, производства.

Финансовые кризисы 1990-х годов выдвинули на передний план вопрос о реформе мировой финансовой архитектуры. По определению МВФ, мировая финансовая архитектура — это «институты, рынки, правила игры и стандарты, используемые правительствами, предприятиями и индивидами в их экономической и финансовой деятельности». Это значительно более широкое понятие, чем знакомый нам термин «международная валютная система». Впрочем, новый термин не отличается жесткой определенностью и не всегда употребляется в одном и том же смысле. Мировая финансовая архитектура часто упоминается вместе с другим важнейшим и чрезвычайно модным в те годы понятием — глобализация. Можно сказать, что это та система международных финансовых отношений, которая соответствует стадии глобализации в мировой экономике. Наконец, финансовая архитектура, как и глобализация, подразумевает, что в мире укрепляются принципы открытой экономики, в котором реализуется свобода движения товаров и капиталов через национальные границы. Без ясного понимания этих фундаментальных терминов трудно анализировать материалы МВФ, которые, кстати сказать, с годами становятся все более трудным чтением не только для образованных людей вообще, но и для профессиональных экономистов, не работающих в области финансов и международных экономических отношений.

Когда стали искать «виноватого» в потрясших мир кризисах, грозивших всеобщей депрессией, то первым кандидатом оказался Международный валютный фонд, который как раз и отвечает за эту архитектуру. Тогда как главный принцип деятельности МВФ состоит в оказании поддержки странам, испытывающим временные трудности с платежным балансом. Дискуссии о благих и корыстных намерениях МВФ идут чуть ли не со времени его основания. Одни относятся крайне отрицательно, представляя МВФ орудием закабаления «американским империализмом» сначала ослабленных войной европейских стран, а затем, в течение нескольких десятилетий, развивающихся стран. Во многих развивающихся странах существует сильная оппозиция Фонду и его политике. В последние годы эта оппозиция сливается с критикой глобализации как процесса и политики, дающих односторонние выгоды развитым странам и оставляющих на обочине миллиарды людей в бедных регионах.

Другие считают кредиты от МВФ как источник средств для спасения стран от экономического кризиса. Нельзя не признать, что твердолобый догматизм Фонда может вызывать обоснованное недовольство развивающихся стран, стремящихся к экономическому росту любой ценой и к сохранению независимости в своей политике. Но не менее справедливо и то, что рекомендуемая Фондом его «клиентам» линия связывает руки популистским режимам и политикам. Она мешает им проводить политику социального расточительства, за которое потом приходится расплачиваться населению. Чиновники, живущие за счет всевозможных ограничений, квот, льгот, запрещений и разрешений, тоже не в восторге от рекомендаций МВФ.

Череда кризисов возникающих в разных концах планеты в конце 90-х годов, выявила слабые места мировой финансовой структуры (архитектуры) и тогда чудом удалось избежать более глубоких последствий, которые мир ощутил в 2008 году. Почти за целое десятилетие мировое сообщество так и не смогло отладить этот сложнейший механизм под названием мировая финансовая архитектура. А может всё гораздо проще чем кажется, а сами кризисы просто необходимы для более эффективного (впоследствии, конечно) функционирования мировой экономики? И вот так шаг за шагом, от подъема к подъему, от кризиса к кризису мировая экономика становится все совершеннее и эффективнее.
 
Источник